Триумф смерти макабра и «эсхатологический оптимизм» синодиков

Abstract

Сопоставление танатологических представлений в разных культурах Средневековья позволяет понять их ценностные категории, сформированные через произведения книжности и визуального искусства. Изображения Смерти, «великого отсутствующего», в Средние века и времена «первого открытия человека на пороге Нового времени» (Ле Гофф) занимают в европейском искусстве главенствующее место на фресках и гравюрах XV в. Персонификация смерти в виде образа отвратительного чудовища, пожинающего беспощадным серпом богатый урожай из представителей всех возрастов и сословий, внушала страх и вынуждала каждого задуматься о неизбежном конце – по интенции католического духовенства, подобный страх способствовал развитию добродетелей и отказу от греховного образа жизни. Кажется, что общность аксиологических представлений культуры Древней Руси и стран Западной Европы, основанных на христианстве, могла бы свидетельствовать и о единстве эсхатологических взглядов на проблемы «малой» эсхатологии. Однако есть основания утверждать, что на Руси, в отличие от Европы, путь к бессмертию увлекал более, чем его образы, и страх посмертных мук порождал стремление к искуплению грехов через раскаяние, молитву, милостыню и добротолюбие. Подобные установки наглядно иллюстрируются материалами русских синодиков, которые, в отличие от памятников западноевропейского макабра, знаменовали финалистический оптимизм русской культуры, являя еще при жизни надежные пути к спасению души, поэтому они и именовались «книгами живых». Именно через осмысление этих аспектов инобытия, по мнению автора, формировалась особая культура средневековой Руси.

Comparison of thanatological ideas in different mediaeval cultures makes it possible to understand their value categories formed through works of literature and visual art. Depictions of Death, the “great absentee” of the Middle Ages, and “the first discovery of man on the threshold of modern times” (Le Goff) occupy a leading place in European frescoes and engravings of the fifteenth century. The personification of death in the form of a disgusting monster, reaping a rich harvest from representatives of all ages and classes with a merciless sickle instilled fear and forced everyone to think about the inevitable end. According to the intention of the Catholic clergy, such fear contributed to the development of virtues and the rejection of a sinful lifestyle. The common character of axiological ideas of the culture of Old Rus’ and the countries of Western Europe, based on Christianity, seems to be able to testify to the unity of eschatological views on the problems of “minor” eschatology. However, there is reason to assert that in Russia, unlike Europe, the path to immortality was more captivating than its images, and the fear of deathly torments gave rise to a desire to atone for sins through repentance, prayer, almsgiving, and kindness. Such attitudes are clearly illustrated by the materials of the Russian Synodics, which, unlike the works of Western European danse macabre, marked the finalistic optimism of Russian culture, showing reliable ways to save the person’s soul even during their lifetime, which is why they were called “books of the living”. It was through the comprehension of these aspects of otherness that a special culture of mediaeval Russia was formed.